В Госдуму внесли законопроект об ограничении информации о нападениях в школах
Ничего не меняется на нашей части суши, кроме погоды. Если не получается справиться с неприятной реальностью — можно попробовать запретить информацию о ней. И тогда, по логике, реальность, смутившись, сама рассосётся.
В Госдуму внесли проект об ограничении информации о нападениях в школах. То есть если о пожаре не говорить — дома перестанут гореть, что ли? По версии законодателей, видимо, так.
Депутат Артём Метелев переживает, что СМИ могут «героизировать» нападавших и вдохновлять «неустойчивых». Очень трогательно. Особенно если учесть, что вдохновляет этих «неустойчивых» не столько новостная заметка, сколько жизнь вокруг — с её привычной нормой агрессии, унижения и безнаказанности.
Теперь немного скучных фактов, которые, видимо, тоже скоро придётся в отсутствии информации шёпотом обсуждать где-то на кухнях.
За последние годы нападения в школах происходили не где-то в абстрактном «там», а во вполне конкретных населенных пунктах: Казани, Перми, Ижевске, Керчи, Брянске, Москве, Подмосковье, Челябинской области и так далее…
География широкая. Регулярность — тоже на уровне. И вот вопрос, который, конечно, не к месту, но всё же: что было сделано за это время, кроме бла-бла-бла и грозных заявлений?
Предотвратили хоть одно нападение? Буллинга стало меньше? Психологов в школах больше?
Учителей научили работать с травлей?
Появились понятные и работающие протоколы раннего выявления агрессии? Внедрены программы школьной психопрофилактики? Заработала системная поддержка подростков, у которых сносит крышу?
Или, как обычно, решили, а давайте закроем глаза, заткнем уши и завяжем рты — и наши дети тут же перестанут страдать.
Нет, дети по-прежнему будут травить друг друга — потому что взрослые подают им пример.
Учителя по-прежнему будут не знать, что делать в этих случаях — потому что их никто этому не учит, а только требуют бесконечные письменные отчёты об этом. Школы по-прежнему будут имитировать безопасность — рамки есть, смысла нет. Система по-прежнему будет реагировать постфактум.
Зато появилось «гениальное» решение: молчать в тряпочку. И вот уже: ничего публично не происходит, никто никого не убивает, все дети счастливы, их психика устойчива, агрессии нет, просто потому что об этом не написали в СМИ.
Страна розовых пони. Вообще идея «мы в домике» с недавних пор стала каким-то базовым управленческим принципом.
Не получается улучшить жизнь граждан — надо ограничить информацию о том, как она ухудшается. Не можем решить проблему — запретим её обсуждать в прессе.
Не умеем лечить — запретим называть диагноз. Пусть пациент умрет, зато он будет думать, что умирает абсолютно здоровым. Это уже даже не политика, это детская игра: «Если я закрыл глаза — меня не видно». Правда, в отличие от детей, последствия совершенно настоящие.
И самое любопытное: агрессия, которая якобы «вдохновляет», льётся не только из журналистских расследований. СМИ лишь зеркало общества. Она льётся из каждого утюга — с экранов ток-шоу, из риторики чиновников, у которых хамство и давление, а иногда и мат, давно стало привычным стилем общения с народом.
Может, стоит сперва запретить агрессию и унижение как способ ведение диалога? Или проявление демонстративной жестокости как норму жизни? Что, слабо?
Конечно, слабо. Потому что это уже потребует не запрета новостей, а изменения культурного кода. А это куда сложнее, чем заткнуть рот тем, кто говорит о проблеме. Прежде всего, журналистам.
В итоге мы имеем классическую конструкцию:
проблема есть — решений нет — виноваты те, кто о ней рассказал.
Максим Коваленко, психолог, профайлер, специалист в области влияния и распознавания манипуляций, в том числе подростковой лжи и психологии терроризма.
– Скажу так, молчание— это не лекарство от боли. Это звукоизоляция в комнате, где уже тикает бомба. Почему предложение запретить информацию — это социально-психологический костыль?
1. Феномен реактивного сопротивления (Теория Брема): Подростковый возраст — это период гипертрофированного чувства собственной автономии. Когда государство говорит: «Мы запрещаем тебе смотреть/читать про это, потому что ты слаб психически», для подростка с пограничным состоянием это прямой вызов. Запретная информация становится сверхценной. Мы просто выталкиваем проблему в «серую зону», где у нас нет рычагов влияния.
2. Теория социального научения (Бандура) и сценарии славы. Депутаты правы в одном: героизация — это топливо для подражания. Но проблема не в самом факте упоминания, а в нарративе. СМИ транслируют сценарий власти. Подросток-агрессор видит: «Я был никем, меня травили, но стоило мне взять оружие — весь мир повторяет мое имя, президент собирает совещание, спецназ штурмует здание». Это высшая форма социальной валидации для человека с тотальным дефицитом значимости.
Какие меры и механизмы действительно надо применять?
Запрещать слова бесполезно. Нужно менять смыслы и среду.
Вот три уровня вмешательства, которые работают на опережение, а не на тушение пожара шапкой-невидимкой.
Уровень 1: Перепрограммирование нарратива в медиа (Вместо запрета — рефрейминг)
Мы не можем заставить СМИ молчать. Мы должны научить их говорить иначе. Это называется контр-сценарий.
— Механизм: Внедрение стандарта «No Notoriety» (Никакой известности) на уровне профессиональных союзов журналистов. Это не закон, а этический кодекс.
— Как это выглядит на практике:
— НУЖНО: Крупный план лица учителя, который закрыл собой детей. Имена тех, кто выжил и помогает другим. Репортаж о том, как конкретно в этой школе решали проблему буллинга раньше и где это не сработало.
— Социально-психологический эффект: Мы лишаем потенциального последователя «награды» в виде славы. Подражать становится некому, кроме как герою-спасателю, а это другой психотип.
Уровень 2: Восстановление социальной ткани школы (работа с контекстом)
Школа — это не просто здание. Это арена для борьбы за статус. Стрельба — это всегда финальный акт исключенности из группы.
— Механизм: Службы восстановительной медиации и круги сообщества.
— Что это меняет: Вместо стандартной реакции «вызвать родителей и поставить на учет» мы внедряем систему, где конфликт «обидчик-жертва» не загоняется в подполье, а проговаривается при модераторе.
— Кейс: Подросток чувствует, что его травят. Он пишет не в СК или полицию, а в школьный чат-бот доверия. Через 2 часа с ним связывается школьный психолог НЕ для того, чтобы лечить его «расшатанные нервы», а чтобы спросить: *«Что мы, как сообщество, делаем не так, что тебе здесь плохо?».* Это возвращает подростку субъектность мирным путем.
Уровень 3: Управление информационной средой подростка
*Запрет на уровне СМИ смешон, потому что современный подросток живет в интернете
— Механизм: Контентная интервенция вместо блокировки.
— Как это работает: В алгоритмах рекомендаций, когда пользователь ищет теги «колумбайн» или «скулшутинг», на первом месте должны появляться не новости с мест преступления, а контент от психологов и бывших адептов деструктивных субкультур, которые говорят на одном языке с подростком.
— Цитата от соцпсихолога, которая должна там звучать: «Знаешь, в чем главная подстава этой истории? Ты думаешь, что твой выстрел всех напугает, и они поймут, как были неправы. Но через неделю твое лицо забудут, а родители погибших детей будут просто жить с этой дырой в груди до конца дней. И ты не герой. Ты просто звук лопнувшей струны в пустом зале».
Законопроект — это понятное желание хоть что-то сделать в ситуации тотального бессилия и страха. Но с точки зрения социальной психологии, попытка стереть информацию из ленты новостей не изменит того, что в школьном туалете подростка продолжают бить головой об унитаз при молчаливом попустительстве учителей.
Пока в школах нет взрослых, которым ребенок может доверить свою ненависть к миру, информационные запреты будут работать как затычка в пробоину «Титаника».