Механизм русской исторической колеи всегда превращал поражение в победу
Обществу приятнее гордиться победами и не помнить поражения, а если уж и вспоминать, то с естественной горечью. А ведь в России именно проигранные войны и унизительные перемирия регулярно приводили к новым рывкам, реформам и, как ни поразительно, к новым победам.
История не терпит сослагательного наклонения, и никто не знает, как развивалась бы цивилизация, отмени мы какую-нибудь Цусиму или Крымскую кампанию. Все подобного рода «альтернативные ветви истории» остаются фантастам, мы же можем смотреть только на факты и события, изучая их последовательность и взаимосвязи.
Глядя на фактическую, состоявшуюся историю нашего Отечества, сложно не заметить несимпатичную обывателям закономерность: крупные геополитические проигрыши были порой полезнее, чем блистательные победы. Каждое военное поражение, каждый «позорный мир» не разрушали Русь, Россию, а делали ее сильнее и вызывали в будущем расширение границ и укрепление позиций.
Пожалуй, самым страшным поражением — фактически разгромом и порабощением — стало монгольское нашествие, вылившееся в трехсотлетнее иго. Казалось бы, куда уж хуже — полная утрата суверенитета, национальное унижение, покорная выплата дани из поколения в поколение.
Но почему же покоренный народ в этих условиях, под пятой завоевателей, вдруг оказался способным сбросить иго? Как в условиях тотального вроде бы контроля и грабежа взросла национальная сила?
Дело в том, что суверенитет удельных князей, которому положило конец нашествие, был для Руси и народов, ее населяющих, похуже любой интервенции. Да-да, не все суверенитеты одинаково хороши. Это как в семье, каждая ячейка общества обладает внутренним суверенитетом — может заводить любые порядки и отношения. Но порой окружающие бесцеремонно вторгаются, чтобы, например, унять пьяного дурака-суверена.
Русь до ордынского нашествия сложно было назвать не только единым государством, но и единой страной. Жители крошечных городишек, «столиц» княжеств, регулярно совершали взаимные набеги на соседей — грабили, жгли, убивали. Это была перманентная война всех со всеми, бесконечное сухопутное пиратство. А в мирное время грабежом занимался собственный князь с дружиной. Развитие хозяйства, маломальский прогресс в таких условиях были невозможны. А вот поражение от Батыя возможно и даже закономерно до неизбежности.
Иго — рабство, но именно во время и в условиях этого рабства Русь стала настолько сильной, что сбросила иго. Причина этого парадокса одна — после поражения вся система хозяйствования, политики, администрирования радикально изменилась. Боярство и многочисленные князья потеряли былую власть, возможности беспредельно и безнаказанно грабить простолюдинов. Народу стало жить легче.
Это был первый опыт использования поражения во благо, превращения пропасти в трамплин. Русь еще только нащупывала свою историческую колею, по которой потом уверенно катила через всю историю.
Все знают, что Петр I «прорубил окно в Европу», но далеко не все помнят, что изначально-то не было и стены, в которой можно что-то прорубать. Стена выросла после заключения Столбовского мирного договора со Швецией в 1617 году. Петр Шафиров, вице-канцлер Петра I, называл этот мир горестным и невольным для России — страна лишилась выхода к Балтийскому морю. Это была утрата не только земель, но жизненно необходимой геополитической позиции, это была катастрофа. Плюс пришлось еще и платить гигантскую контрибуцию Швеции.
К этому времени алгоритм действий после поражения уже сложился и был не единожды опробован — удар по ненасытным элитам, отвинчивание гаек для простого народа. Унизительное поражение усилило позиции «третьего сословия» — крестьянам дали слово в местном самоуправлении и даже в Земском соборе, который тогда стал настоящим, полноценным органом власти. Беспредельные поборы заменили посильной и предсказуемой посошной податью.
Элитам же пришлось ужаться: с них начали брать налоги, «пятинные деньги», пятая часть, 20% от движимого имущества. Родовитым боярам на госслужбе составили конкуренцию служилые люди, заработали социальные лифты, началась отмена кормлений, вместо поборов населения чиновникам предложили жить на одну зарплату. В результате страна пережила Смуту, а через сто лет Петр I взял у шведов реванш.
Любое поражение в войне, любой «позорный мир» в России порождал именно такие реформы — обезжиривание элит и больше свободы народу. И каждый раз это давало один и тот же результат: разгромленная страна начинала стремительно набирать силу. Пожалуй, лучше всего показывают, как превратить текущее поражение в завтрашнюю победу, Крымская война и Парижский мирный договор, лишивший Россию Черноморского флота.
Самой заметной, революционной, невероятной для России переменой стала отмена крепостного права — миллионы россиян перестали быть вещью. Но этого мало, появились всесословные земства, суды с присяжными заседателями и адвокатами. Всё это — удар по самовластию и роскошной жизни элит. Плюс всеобщая воинская повинность, которая заставила дворянских недорослей тянуть лямку наравне с мужиками. Элиты взвыли, Россия выиграла — разгромила турок и вернула позиции на Балканах и в Черном море.
Механизм русской исторической колеи, превращающей поражение в победу, кроется в неизбывном стремлении каждого, получившего хоть кроху власти и богатства, расширять свои позиции. В каждой стране и культуре находят свои средства ограничения жадности и властолюбия. В России сложились циклы: ослабление гаек и запуск социальных лифтов — формирование новых элит — остановка социальных лифтов — ожирение элит — торможение прогресса — поражение — запуск нового цикла.
Но почему же закрытость и ненасытность элит останавливают прогресс? Это видно на примере классического эксперимента с приматами. Обезьянам предложили «поработать» — нажимать на рычаг, получая за это жетон, совершенно бесполезный, не имеющий сам по себе ценности. Но жетоны можно было обменять на фрукты.
Когда обезьяны освоили «товарно-денежные отношения», стали старательно работать. Но не все. Крупные самцы нашли способ богатеть без труда — они отнимали жетоны и сами обменивали их на вкусняшки, это гораздо проще, чем отбирать еду. Да и проблем с хранением прибыли нет — жетонов можно насовать за щеку, где их никто не увидит. Но… это привело к падению трудового энтузиазма.
Даже обезьянам понятно: зачем работать больше, если богатеет другой? Люди тоже приматы, и до них рано или поздно дошла та же простая мысль: нет никакого смысла напрягаться, если от твоих усилий не ты, а кто-то другой становится богаче. Более того, люди начинают осознавать мысль, блистательно высказанную Есениным.
Война мне всю душу изъела.
За чей-то чужой интерес
Стрелял я в мне близкое тело
И грудью на брата лез.
Я понял, что я — игрушка,
В тылу же купцы да знать,
И, твердо простившись с пушками,
Решил лишь в стихах воевать.
Что это, как не рецепт поражения? Вчерашние крестьяне не хотели класть свою жизнь за помещиков, вчерашние рабочие не хотели гибнуть за тех, кто вместо хлеба и справедливости дал картечь в упор в Кровавое воскресенье. Воевать «за чей-то чужой интерес» не очень-то хочется. К тому же закручивание гаек до предела всегда срывает резьбу, и страна гарантированно проигрывает. Но не шведам, туркам или японцам, а собственным элитам, готовым сдать и Отечество, и народ за продолжение своего праздника, праздной и сытой жизни.
А дальше, после поражения, есть несколько теоретических сценариев: полная деструкция, опасный реваншизм, врастание в чужую культуру на правах доминиона или колонии. Благо Россия раз за разом, со времен ига, выбирала спасительный — унять распоясавшиеся элиты и дать больше свободы людям.
Но был как минимум один случай, когда государство приняло решение одернуть элиты до поражения. Вероятно, Петр Первый и стал Великим, потому что сумел принять верное решение после поражения в одной битве, а не в войне целиком.
Разбитый шведами, за десять лет до Полтавы он успел отменить местничество, ввести Табель о рангах и превратить вчерашнего холопа в рекрута, а рекрута в потенциального дворянина. Он сломал привычный русский цикл, сделав реформы мгновенным ответом на первую неудачу. Ему хватило одного нарвского пинка, чтобы понять то, до чего другие додумывались только после потери Севастополя, Порт-Артура или целых губерний по Брестскому миру.
Увы, чтобы повторить опыт Петра, нужно быть настолько же великим. Элиты всегда ближе к трону, чем простолюдины, поэтому руководству державы не так-то просто принять решение, разрывающее порочный круг, до поражения. Впрочем, как говорил Кутузов, «с потерей Москвы Россия еще не потеряна», и каждое военное поражение через путь реформ обеспечивало нам новые победы.